Любовь Успенская с трудом строила отношения с единственной дочерью Татьяной Плаксиной. Сначала была безмерная любовь и желание дать ребенку все лучшее, потом — напряжение, авария, тяжелая реабилитация и громкий публичный конфликт, когда Татьяна обвинила мать в тирании в эфире ток-шоу. Прошли годы, стороны постарались забыть обиды и сделать вид, что все хорошо. Татьяна иногда выходит на сцену с матерью, Успенская помогает дочери в творчестве. Однако в недавнем интервью артистка призналась: боль не утихает.
«То, что я пережила, я бы хотела, чтобы никто не узнал. Даже врагам не желаю. Прошло шесть лет, но все равно очень ранит. Рана кровоточащая. И страх есть, и я переживаю. Человек, который узнал, что это такое, всегда будет переживать и думать, чтобы ничего больше не случилось», — говорит певица, признаваясь, что до сих пор живет со страхом и тревогой за взрослую дочь.
Почему даже после примирения и восстановления отношений боль Успенской может не уходить годами? Это нормальный процесс или признак того, что конфликт не проработан до конца? И как понять, где грань между здоровой помощью взрослой дочери и попыткой заглушить свою тревогу через чрезмерную опеку? С этими вопросами редакция WHOOPEE.ru обратилась к врачу-психотерапевту, преподавателю психологии института «Маяк» Аглае Датешидзе.
Ситуацию Любови Успенской эксперт называет классическим примером незавершенного психологического процесса, замаскированного под видимость благополучия. То, что артистка до сих пор говорит о «кровоточащей ране» спустя шесть лет, ясно указывает: примирения как такового не произошло. Был подписан «мирный договор» ради сохранения публичного лица и иллюзии семьи, но эмоциональный осадок, обиды и боль остались невысказанными и непрожитыми.
«В психологии это называется “замороженным конфликтом” — стороны перестали враждовать, но не вернули друг другу доверие и близость. Боль не уходит именно потому, что нет подлинного контакта, есть только роли “заботливой матери” и “послушной дочери”, которые они вынуждены играть», — объясняет Аглая Датешидзе.
По словам психотерапевта, страх и тревога Успенской за взрослую дочь — это оборотная сторона чувства вины. Там, где человек не может простить себя — за ошибки воспитания, за аварию, за ту самую «тиранию», о которой говорила дочь, — включается механизм гиперконтроля. Нам кажется, что если мы будем следить за каждым шагом ребенка, то сможем предотвратить новую трагедию и тем самым искупить прошлое.
«Но гиперопека взрослого человека — это не про любовь, это про недоверие. Это сигнал дочери: “Ты сама не справишься, мир опасен, а я единственная, кто может тебя уберечь”. Такой посыл не дает ребенку сепарироваться, делает его инфантильным и, как ни парадоксально, еще более уязвимым», — комментирует эксперт.
Грань между здоровой помощью и попыткой заглушить тревогу, по словам Аглаи Датешидзе, проходит там, где заканчивается запрос со стороны дочери и начинается инициатива матери. Если Татьяна просит совета или поддержки — это помощь. Если Любовь навязывает свое участие, потому что «у нее трясутся поджилки» — это опека.
Психотерапевт подчеркивает: научиться отпускать после такого опыта невероятно сложно, но возможно через работу над собой. Успенской нужно не следить за дочерью, а работать с собственным посттравматическим стрессом.
«Пока мать лечит свою боль через контроль, дочь никогда не станет по-настоящему взрослой и счастливой. Истинное примирение наступает тогда, когда оба могут смотреть в прошлое без содрогания, а в будущее — без панического желания подстелить соломку», — резюмирует Аглая Датешидзе.
