Конфликт между семьей покойной певицы Жанны Фриске и ее бывшим гражданским мужем Дмитрием Шепелевым длится уже 11 лет. В центре противостояния — 13-летний Платон, единственный сын Жанны, которого Шепелев растит без участия ее родственников.
В годовщину смерти певицы телеведущий объяснил, почему не позволяет семье видеться с мальчиком: по его словам, все предложения о встрече сводились к съемкам «в телевизионной студии, под камеры, на публику». Родственники Жанны категорически опровергают эту версию. Отец Владимир заявил, что семья «12 лет не видела» Платона и у них «даже контактов нет» с Шепелевым. Сестра Наталья назвала Шепелева «петушарой» и рассказала, что все попытки передать племяннику подарки пресекаются. В конфликт вмешалась и Ольга Орлова — крестная мать Платона, которая публично попросила о встрече «без камер и телестудий».
Редакция WHOOPEE.ru обратилась к психологу Родиону Чепалову, чтобы разобраться, почему конфликт длится больше десяти лет и что происходит с главным участником этой драмы — 13-летним Платоном.
Почему взрослые не могут договориться уже 11 лет
Психолог объясняет: затяжные семейные войны после утраты — это не редкость. Часто за борьбой за ребенка стоит не столько желание навредить, сколько собственное невыносимое горе.
«После тяжелой утраты родственники нередко начинают бороться не столько друг с другом, сколько с собственным горем. Ребенок может становиться символической связью с ушедшим человеком. Тогда каждая сторона искренне убеждена, что действует в интересах ребенка, хотя со стороны это выглядит как борьба за влияние или контроль», — говорит Родион Чепалов.
То, что стороны описывают одни и те же события диаметрально противоположно, не обязательно означает чей-то сознательный обман.
«Часто люди запоминают прежде всего те факты, которые подтверждают их собственную позицию. В результате формируются две разные картины одной истории», — поясняет эксперт.
Что происходит с Платоном
Главный вопрос — как на протяжении 11 лет вражда между взрослыми влияет на самого ребенка. Психолог подчеркивает: в подобных ситуациях страдает прежде всего он.
«Наиболее уязвимым участником подобных конфликтов обычно оказывается ребёнок. Подросток 13 лет уже способен иметь собственное мнение, но ему бывает трудно открыто выражать его, если он чувствует, что любой выбор может обидеть кого-то из взрослых. В таких ситуациях у детей иногда возникает внутренний конфликт лояльности: кажется, что любовь к одной стороне является предательством другой», — предупреждает Чепалов.
По словам психолога, Платону могла бы помочь работа с детским психологом — но без давления и без попыток выяснить, кто из родственников «прав». Специалист должен спрашивать о чувствах самого подростка: что он испытывает, чего хочет сам, что помогает ему чувствовать себя в безопасности и каких отношений ему не хватает.
Можно ли разрешить этот конфликт
Психолог считает, что выход есть, но для этого взрослым придется перестать доказывать свою правоту.
«В подобных конфликтах может помочь семейная медиация. Например, челночная медиация, когда медиатор отдельно встречается с каждой стороной и помогает искать точки соприкосновения без прямого конфликта. Хороший медиатор спрашивает не „Кто виноват?“, а „Какой результат будет полезен ребёнку через пять лет?“, „Что должно измениться, чтобы напряжение снизилось?“, „На какие уступки готова каждая сторона?“», — объясняет Чепалов.
Разрешение таких конфликтов обычно начинается в тот момент, когда взрослые перестают доказывать свою правоту и начинают обсуждать потребности ребенка. Пока главной целью остается победа над оппонентом, конфликт может продолжаться годами. Когда в центр ставится благополучие ребенка, шансы на договоренность значительно возрастают.
Однако пока ни одна из сторон не готова сделать первый шаг. И 13-летний Платон остается заложником взрослой войны, которая длится уже больше половины его жизни.
